ЖЕНСКИЕ НОВОСТИ

загрузка...

В том далеком сорок первом...

Раненая память

Тихо. Очень тихо…Тикают старые часы-ходики, прихрамывая, будто бы постанывая.  И вдруг негромко, почти шепотом:  «Эх,  дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян.”.. Это мама, пригорюнившись, что-то вдруг вспомнила,  и с военной песней хочется ей выразить свое настроение и светлые воспоминания. Почему-то поколение наших мам, бабушек хоть и с болью, но как-то без надрыва и спокойно рассказывают о годах  лихолетья, о тех временах. когда им было очень трудно, невыносимо тяжело…

Смотрю на свою маму и с трудом представляю, как она, такая прежде хрупкая, маленькая, рыла окопы,  не боясь бомбежек,  любила петь, посмеяться. Хотя порой было совсем не до смеха.Но у нее характер такой был- не унывать, не поддаваться настроению. Ведь ей всего-то было перед войной четырнадцать лет! Не брали ее тогда на работу по причине ее малолетства, да и ростом не вышла. Но в феврале 1941 года сумела убедить в трамвайном депо сердитого дядечку из отдела кадров в том, что ей уже шестнадцать    и работать она может не хуже других. Она  потом и доказала на деле. Только устроилась — вдруг война. Работая в трамвайном парке, юная Ольга, так звали мою маму, ездила на окраину столицы рыть окопы. А еще попутно училась стрелять вместе с ополченцами, втайне она мечтала попасть на фронт, чтобы вместе с другими  защищать  свой город,свою страну от врагов незваных.

Мама защищала Москву вместе с ее братом. Иван ушел на фронт, как и сестренка Ольга, «прихватив» себе еще пару годков — иначе бы его не взяли в армию.  А ведь ему только шестнадцать минуло! Молодость, горячее желание отстоять родную землю    позвали его в жаркие страшные бои. Об одном и том же думали они оба в те тревожные октябрьские дни, когда враг вплотную приблизился к Москве: «Только бы не прорвался, только бы задержать и прогнать как можно дальше».

С болью и гневом слушала тревожные сообщения по радио и моя бабушка: как  смели чужеземцы столицу нашу лицезреть так близко, своим присутствием ее порочить? Переживала она очень за своих детей, за Москву, за всех, кто погибал, кто ждал обнадеживающей весточки от своих оттуда, с жарких боевых сражений. Она, живя тогда в Туле, уже собралась туда, к детям, чтобы вместе с ними быть, рядом, и не успела: в столице объявили осадное положение.

Тяжелые дни наступили. Ожидание было для бабушки мучительным — она долго не знала, что с ее детьми Иваном и Ольгой, живы  ли. Они были живы, они защищали свою столицу, свою Москву. Но связаться с матерью  им никак не удавалось. Ведь и они за нее были в большой тревоге: немцев отгоняли от рубежей столицы, они откатывались назад, к Туле. Что будет с матерью, с  друзьями, родными, если враги прорвутся туда? Но и в Туле нежданным гостям досталось немало свинцовых гостинцев. Не пустили в свой город их славные оружейники.

Дочку свою, мою маму, бабушка моя дождалась. В конце ноября к столице подоспело солидное подкрепление советских войск. В Москву немцев не пустили, не пустили их и в Тулу. Моя бабушка уж было собралась с детьми повидаться.Тем более, что сын Ванюшка ее прислал весточку- скоро. мол, дальше пойдут с врага бить,гнать с российской родной земли. Повидаться с сыном моей бабушке не пришлось. Работала, пока договорилась со сменой, пока добралась до Подмосковья, ей уж сообщили, что часть, где Ваня ее служит, ушла. уже далеко ушла…

С тех пор от Вани только одно письмо пришло перед Победой: все хорошо, бьем фрицев, скоро домой. А дальше -тишина. Ваня не вернулся, документов никаких. Пошла в военкомат  моя бабушка про сына узнать. Ей через несколько недель прислали извещение.    Вот она, эта пожелтевшая от времени бумажка, а в ней всего несколько слов, в строке уместились: «Ваш сын Иван Дмитриевич Журавлев, находясь на фронте, пропал - без вести, а апреле 1945 года. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства, а пенсии». Мать солдата, моя бабушка, ходатайства не возбуждала. Она не верила, что не увидит больше сына, ждала его, искала, обивая пороги военкомата, архивов. Она неграмотная была и порой приходила в те учреждения, которые вовсе поиском солдат не занимались. Ей терпеливо объясняли — куда идти, что и как писать, к кому обращаться. И она шла, искала, обращалась.

Моя бабушка до последних дней своих все ждала своего сына, все надеялась — вдруг постучится, вдруг позовет ее. Не смогла она поверить, что ее Ванечка не дожил до светлой Победы, такой долгожданной, к которой так долго шел. И она, как только получила печальное извещение о том, что ее сын пропал без вести на фронте, пошла, обивать пороги множества учреждений. Пыталась найти следы своего сыночка, надеясь снова его увидеть живым и веселым, каким он остался в материнской памяти. Пока жива была, не верила, что не дождется своего Ванечку...

Это длилось долго. Тут и я подросла, уже читать научилась, думать. Я любила свою бабушку, и мне было больно за нее — я видела то извещение и знала, что бабушка ждет сына и верит, что он когда-нибудь домой вернется. Она мне часто о нем рассказывала. Как светилось любовью и нежностью ее лицо, как разглаживались ее морщины в доброй улыбке, когда бабушка вспоминала своего Ванечку. Я уже полюбила его всем сердцем и решила сама взяться за его поиски. Не могла я поверить, что вот так просто мог погибнуть хороший добрый человек, молодой и так горячо любимый всеми, кто его знал. Тогда я еще не знала, что моя мама бережет письмо от друга Ванечки, в котором он написал подробно о гибели ее брата Ивана Журавлева. Мама не решалась порушить надежду бабушки, да и мне не стала говорить о том письме.

И полетели мои письма, запросы во все концы — в архивы, газеты, телевидение (тогда были программы, которые занимались поиском пропавших воинов Великой Отечественной). И хотя быстро приходили неутешительные ответы — я не отступала. И чем больше и настойчивее я копалась в документах, требовала конкретных ответов на мои запросы, тем спокойнее становилась бабушка. Только острые пронзительные седины все гуще пробивались в ее черных красивых волосах. А глаза все равно оставались жгучими, молодыми. Она же совсем нестарая была.

"Ваш сын и дядя был учтен пропавшим без вести на фронте Отечественной войны. Очень сожалеем, что не смогли сообщить более благоприятного ответа". Таких ответов накопилось много. Потом пришел ответ, что, и поиск за границей ничего не дал. Я поняла — это конец, это вторая похоронка. И мама мне вдруг показала то письмо от друга Ванечки — погиб геройски. До последней минуты держался, пока его снарядом не накрыло. Ничего от него не осталось. Но не без вести он погибал — это теперь знала. Остались люди, которые видели его гибель. Живы те, кто любил его и помнил всегда и будет помнить.

Бабушка моя сердцем, видно, поняла, что мои поиски так же безуспешны, оказались, как и еев свое время. Мы щадили друг - друга и не объяснялись на эту тему. Да и так понятно было—иссяк поток писем, телефонные звонки утихли. А она все же не смирилась — ждала.

Давно уж я выросла. И бабушки уж с нами нет. Но когда мой сынишка, он поздний у меня, еще маленький по моим понятиям, отправлялся гулять и говорил: "Пошел в войнушку играть" — у меня сердце болью обливалось. "В войнушку играть". Однажды я его усадила рядышком и стала рассказывать про нашего Ванечку. Слушал он очень внимательно. А я смотрела на него и вдруг почувствовала, какой он у меня стал большой, какие у него взрослые серьезные глаза, а красивый какой. Так, верно, и моя бабушка радовалась своему сыночку, когда смотрела на него.

Закончила я рассказ, мой сынишка вздохнул: "Что же вы меня Ванечкой не назвали?". Думала я об этом. Да уж очень время на земле русской ныне неспокойное. То в одном краю вспыхнет пожарище, то в другом конце войной опаленной запахнет. А мы, матери, что и говорить — суеверны. Слышала я, что нельзя называть именем погибших своих детей. Да и так ли это важно, какое имя носит человек. Главное, чтобы человеком был настоящим. Иногда смотрю по телевизору — интервью берут у молодых, и мне стыдно и больно слышать, с какой легкостью и беззаботностью наша смена заявляет, что не знает о войне, не слышала, имён героев наших тоже не помнит. И горжусь своим сыном: он-то уж о войне смог бы рассказать. Пусть с наших слов сравнивая с кинофильмами, книгами свои впечатления. 0н знает, что в нашей семье тоже был участник той страшной войны, защищал его город — Москву, защищал свою Родину, нас всех защищал.

Уж сколько лет прошло, не одно поколение подросло с то горячей военной поры. А память все болит, нет ей покоя. И когда я вижу боевых ветеранов, которые добывали нам и нашему будущему поколению эту великую победу, обугленную страшными потерями и горестями, я мысленно кланяюсь им всем по-русски, до земли самой. За всех нас...

Затихает мамина песня. Молча, мы сидим рядышком. Я знаю, о чем она сейчас думает. Мы немало вечеров говорили об этом. Когда бабушка жива была, вместе они и плакали, и горевали по Ванечке. Им было что вспомнить. Давно это было, шестьдесят лет назад. А помнится — будто сегодня все случилось. Мама по именам называет своих подруг, что погибли под Москвой тогда, в сорок первом, и тех, кто уцелел. Всех помнит. Удивляется, что сама в живых осталась с ее-то горячностью и отчаянным характером. Уж я-то знаю, что она всю жизнь там, где труднее, где нужнее.

У мамы были награды от правительства за ее труды в тылу. Да вот беда — не сохранились. Маленькой я была, взяла их поиграть на улицу да растеряла. Мама не ругалась на меня тогда, рукой махнула: что награды — одной меньше, другой больше. Для нее самой большой наградой было бы возвращение брата домой. Она, как и бабушка, считала, что судьба была уж очень несправедлива к Ванечке — погибнуть накануне Победы ему, единственному мужчине в семье, как же было больно все это пережить! Да что ж, на войне как на войне. Сколько миллионов полегло! Но самое главное — победили!

Зоя Журавлева,член Союза Журналистов,г.Москва.

БАБУШКИНЫ ПЕСНИ Здравствуй, моя дорогая столица!
загрузка...